Зарегистрировано: 318




Помощь  Карта сайта

О чем пишут?

Ф.М.Достоевский. Преступл. и наказание(ч.1,2)

Федор Михайлович Достоевский. Преступление и наказание Преступление и наказание Роман в шести частях с эпилогом * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ * I В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как ..
Дальше..

Я так вижу!

Вид из кухни 3.jpg

Вид из кухни 3.jpg



Тексты. Прозариум

Тексты на сайте могут публиковаться как в составе книг, по которым они "разложены", так и по отдельности. Тексты можно публиковать на странице их владельца, в блогах, клубах или рубриках сайта, а так же в виде статей и объявлений. Вы можете публиковать на сайте не только собственные тексты, но и те, которыми хотите поделиться с читателями, соблюдая авторские права их владельцев.
Prozarium CMS | Реклама, сотрудничество | Разработка, продажа сайтов

Для добавления вашего собственного контента, а также для загрузки текстов целиком, загрузки текстов без разбиения на страницы, загрузки книг без разбиения на тексты, необходима авторизация. Если вы зарегистрированы на сайте, введите свой логин и пароль. Если нет, пожалуйста, пройдите регистрацию



Опубликовано в: Сайт: Публичные рубрики

0





Артём Фролов. В больнице

10.11.2008


Артём Фролов. В больнице

Дежурство было воскресное. Заспанные медсестры делали утренние назначения, а доктор Екимова, сдававшая мне смену, рассказывала о прошедшей ночи.
- В целом всё более-менее спокойно было. Старуха Гаева бузила – давление поднялось, да Лёвкин поступил - острая коронарная.
- На ЭКГ у него что?
- Да вроде всё спокойно пока… К обеду надо будет переснять.
- Ладно.
Екимова собрала свои манатки и натянула потрёпанную кроличью шубу.
- Там в седьмой палате лежит Смирнова, это мать нашего доктора со «Скорой». Она и сама врач, кстати. Вы уж за ней присмотрите повнимательней…
- Да уж не обижу.
- Бабка тяжелая. Там амилоидоз почек давний, ну и почечная недостаточность, соответственно. А вчера она отёк лёгких выдала – сердце сдавать начинает.
- А чем отёк купировался?
- Да как обычно – морфин, мочегонные в вену…
- Ладно, разберёмся.
На утреннем обходе я задержался у постели этой Смирновой. Она оказалась милой, интеллигентной старушкой, с которой приятно было поговорить (в отличие от большинства больных отделения – злобных, недоразвитых люмпенов, в оцепенении лежащих на койках). Сорок лет она отработала терапевтом, обе её дочери трудились врачами. К тому же, как оказалось, я учился на одном курсе и даже был приятелем с её внучкой Валентиной. Мир тесен. Битый час я сидел на краешке её кровати и беседовал с ней - про Валентину, наш институт, медицину. Умными старушечьими глазами она смотрела на меня и улыбалась.
Приятно, когда старый человек сохраняет здравый ум и адекватность восприятия.
Расстались мы, чувствуя себя почти близкими родственниками. Я продолжил обход, а она взялась читать какую-то книжицу.
Меня вызвали к ней через час. Губы её подернулись синевой, на переносице выступили капли пота. Под мембраной фонендоскопа в лёгких клокотали и булькали хрипы.
Отёк легких. Я кое-как улыбнулся старушке, потом еще раз перелистал историю болезни и отдал распоряжения медсестрам, помог им правильно усадить больную – приподнял головной конец кровати, а ноги опустил пониже, чтобы освободить лёгкие от избытка крови. Вышел в коридор и увидел её дочь. Врач скорой помощи с двадцатилетним стажем.
Сейчас мои действия будет оценивать.
- Ну как там?
- Отёк легких. Альвеолярный.
Она на секунду замялась. Неудобно, но хочет спросить, что я с её мамой делаю.
- У неё давление высокое. Поэтому я назначил нитроглицерин в вену с малой скоростью. Он и давление снизит, и лёгкие разгрузит. Плюс кислород, мочегонные. С морфином пока подождём – она его ночью получала. Нужно оставить что-то в запасе.
- Да, да..
Мы помолчали. Неудобно, но сказать все же надо. Я вздохнул.
- Вы извините… Вам лучше тут не оставаться.
- Д-да… - в глаза не смотрит. Не доверяет, ясно. – Хорошо.
И медленно пошла по коридору.
В палате дела шли не очень, но некоторые сдвиги были. Давление немного снизилось, булькать в легких тоже стало поменьше. Я притормозил инфузию нитроглицерина. Если давление начнет терять, тогда я с ней намучаюсь.
Она молча наблюдала за моими действиями. У ноздрей её шипели кислородные трубки. Я напустил на себя слегка беззаботный и вместе с тем уверенный вид.
- Ну что, немного полегче? Сейчас ещё немного отдохнете, и все будет нормально. Через неделю выпишетесь как огурчик. Еще надо внуков женить, верно?
Эту дежурную фразу про женитьбу внуков я повторял всем пожилым хроникам. На многих она действовала ободряюще.
Однако старый врач знала цену этим прибауткам.
- Второй отёк за сутки… - свист и бульканье в легких пробивались сквозь шипение кислорода. – Думаю…
- Тихо. Молчите. Поговорите потом. – я незаметно вздохнул. – Всё будет нормально.
Она закрыла глаза.
Через два часа всё возобновилось. Холодный пот, влажные хрипы, хватание воздуха синими губами. Кислород, мочегонные, морфин. Без нитроглицерина отёк легких мгновенно нарастал, и я вынужден был продолжать инфузию. Но она стала терять давление, и мне пришлось добавить добутамин, который подстегивал слабеющее сердце и сосуды.
Заведующий реанимацией Ненцев, худой, нервный человек в тонких очках, пришел по моей просьбе. Написав в истории болезни «с назначениями согласен, дополнений нет», он отказался перевести старуху к себе.
- Должен же старый хроник когда-нибудь уйти! – Ненцев посмотрел на меня со злостью.
Я ничего не ответил, поскольку он был прав. К тому же я уважал Ненцева как классного врача. Но мне от его слов не было легче.
Потому что Смирнова никак не хотела уходить. Отёк легких не купировался уже несколько часов, а смерть не наступала. К тому же она оставалась в сознании, и постоянно смотрела на меня.
Я понимал, что не могу спасти её. Жить Смирновой оставалось в лучшем случае часы. Но эти последние часы и минуты были наполнены жестоким физическим страданием, и что еще хуже - ясным пониманием близкой смерти.
Остановить инфузию? – снова закралась крамольная мысль. Я ведь только продлеваю её мучения. Или – другой вариант: у меня под рукой есть совершенно невинный, широко применяемый препарат. Его можно вводить только капельно. Если ввести в вену струйно пять… ну, десять кубиков, сердце остановится, одна-две секунды – падение мозгового кровотока и выключение сознания. Еще несколько секунд агонии ничего не чувствующего тела – и всё. Конец страданиям, бессмысленным мукам хорошего человека.
Нет, нет… Нельзя.
Дикость… Ну и работёнка – как ни кинь, все равно остаёшься сволочью. Обдумываешь, пусть даже гипотетически, как помочь человеку не мучаясь, уйти в мир иной – и ощущаешь себя убийцей. Исполняешь свой долг до конца, лечишь до последнего – и понимаешь не только полную бессмысленность, но и жестокость этого.
После полуночи состояние больной ненадолго улучшилось. Она обессиленно задремала. Я сидел за столом и под жужжание прикроватных мониторов, по экранам которых бежали извилистые кривые, вспоминал её внучку Валентину. Год назад мы вместе жарили шашлыки на озёрах в Кавголово. Сладкий майский воздух и бриллиантовые брызги воды. Молодость, впереди – безграничный простор… А сейчас передо мной лежит Валина бабка, легкие её заполнены клокочущей розовой пеной, обессиленное, выжатое до предела сердце на последнем издыхании работает под плетью добутамина.
В окне палаты висит диск полной луны. Третий час ночи… В раннем детстве луна смотрела с неба, как застывшая улыбающаяся маска. Лет в десять у меня появилась близорукость, черты небесного лица стерлись, как-то поблекли, стали туманны и неопределенны. А сейчас даже в очках уже нет такого острого ощущения новизны и свежести, как будто грани зрительного восприятия стерлись и потускнели. Дело, наверное, не только в близорукости. Может быть, к старости мир предстаёт однотонной, ветхой картонной действительностью. А на смертном одре совсем теряет четкие границы и очертания …
Дыхание Смирновой понемногу становилось тяжелее и чаще, клокотание в легких снова нарастало. Я подошел к монитору. Оксигенация гемоглобина падает. Давление – 60/40. Да, дело идёт к концу. Она открыла глаза.
Всё бы ничего, но этот понимающий взгляд старого врача мне было выносить труднее всего.
На фиолетово-синей кайме губ засохшая слюна и пена образовывали причудливую тонкую линию. Верхняя губа приклеилась к зубам и чуть задралась. А выше – черные зрачки, глядящие на меня из бездонных глубин ужаса.
Надо её загрузить - мелькнула мысль. Пусть умрет во сне.
Вспомнилось, что на Востоке считается большой удачей встретить смерть в сознании. Имею ли я право лишить её этих последних минут понимания, ясности ощущений, возможности мыслить, чувствовать?
Вдруг она вцепилась мне в руку и чуть приподняла голову; в гортани её раздался отрывистый, странный звук. Дышать она уже не могла. «Конец…» - мелькнула мысль с робким оттенком полунадежды-полурадости. Я внутренне сжался – не буду ничего делать, дам ей умереть!
Умирай! Умирай… Но через секунду, не выдержав, я схватил её подмышки и рывком, почти стащив с кровати, поставил ногами на пол. Она мешком висела у меня на руках, глаза её смотрели в упор, не мигая; поверх головы я видел экран монитора, на котором сердце вдруг метнулось, забилось еще чаще, грудная клетка дёрнулась под моими ладонями, и она судорожно вздохнула.
- Лена!! – заорал я. – Набирай реланиум…
12