Зарегистрировано: 386




Помощь  Карта сайта

Текст дня

Ссылки на выступления Pussy Riot и интервью с группой

В данный момент в СИЗО-6 "Печатники" в Москве находятся 3 женщины подозреваемые российской властью в участии в событиях групппы Pussy Riot: Надежда Толоконникова, Мария Алехина и Екатерина Самуцевич. Девушки обвиняются по тяжкой ч. 2 ст. 213 УК РФ и им грозит до 7 лет тюрьмы. Боритесь за свободу ..
Дальше..

Фото дня

Обсерватория закрыта3.jpg

Обсерватория закрыта3.jpg



Тексты. Прозариум

Тексты на сайте могут публиковаться как в составе книг, по которым они "разложены", так и по отдельности. Тексты можно публиковать на странице их владельца, в блогах, клубах или рубриках сайта, а так же в виде статей и объявлений. Вы можете публиковать на сайте не только собственные тексты, но и те, которыми хотите поделиться с читателями, соблюдая авторские права их владельцев.
Prozarium CMS | Реклама, сотрудничество | Разработка, продажа сайтов

Для добавления вашего собственного контента, а также для загрузки текстов целиком, загрузки текстов без разбиения на страницы, загрузки книг без разбиения на тексты, необходима авторизация. Если вы зарегистрированы на сайте, введите свой логин и пароль. Если нет, пожалуйста, пройдите регистрацию



Опубликовано в: Сайт: Публичные рубрики

0





Федор Михайлович Достоевский. Бесы (ЧАСТЬ ВТОРАЯ)

10.11.2008


Федор Михайлович Достоевский. Бесы

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Ночь.

I.

Прошло восемь дней. Теперь, когда уже все прошло, и я пишу хронику, мы
уже знаем в чем дело; но тогда мы еще ничего не знали, и естественно, что
нам представлялись странными разные вещи. По крайней мере мы со Степаном
Трофимовичем в первое время заперлись и с испугом наблюдали издали. Я-то
кой-куда еще выходил и попрежнему приносил ему разные вести, без чего он и
пробыть не мог.
Нечего и говорить, что по городу пошли самые разнообразные слухи,
то-есть насчет пощечины, обморока Лизаветы Николаевны и прочего случившегося
в то воскресенье. Но удивительно нам было то: через кого это все могло так
скоро и точно выйти наружу? Ни одно из присутствовавших тогда лиц не имело
бы, кажется, ни нужды, ни выгоды нарушить секрет происшедшего. Прислуги
тогда не было; один Лебядкин мог бы что-нибудь разболтать, не столько по
злобе, потому что вышел тогда в крайнем испуге (а страх к врагу уничтожает и
злобу к нему), а единственно по невоздержности. Но Лебядкин, вместе с
сестрицей, на другой же день пропал без вести; в доме Филиппова его не
оказалось, он переехал неизвестно куда и точно сгинул. Шатов, у которого я
хотел было справиться о Марье Тимофеевне, заперся и, кажется, все эти восемь
дней просидел у себя на квартире, даже прервав свои занятия в городе. Меня
он не принял. Я было зашел к нему во вторник и стукнул в дверь. Ответа не
получил, но уверенный, по несомненным данным, что он дома, постучался в
другой раз. Тогда он, соскочив повидимому с постели, подошел крупными шагами
к дверям и крикнул мне во весь голос: "Шатова дома нет". Я с тем и ушел.
Мы со Степаном Трофимовичем, не без страха за смелость предположения,
но обоюдно ободряя друг друга, остановились наконец на одной мысли: мы
решили, что виновником разошедшихся слухов мог быть один только Петр
Степанович, хотя сам он некоторое время спустя, в разговоре с отцом, уверял,
что застал уже историю во всех устах, преимущественно в клубе, и совершенно
известною до мельчайших подробностей губернаторше и ее супругу. Вот что еще
замечательно: на второй же день, в понедельник ввечеру, я встретил Липутина,
и он уже знал все до последнего слова, стало быть, несомненно узнал из
первых.
Многие из дам (и из самых светских) любопытствовали и о "загадочной
хромоножке", так называли Марью Тимофеевну. Нашлись даже пожелавшие
непременно увидать ее лично и познакомиться, так что господа, поспешившие
припрятать Лебядкиных, очевидно поступили и кстати. Но на первом плане
все-таки стоял обморок Лизаветы Николаевны, и этим интересовался "весь
свет", уже по тому одному, что дело прямо касалось Юлии Михайловны как
родственницы Лизаветы Николаевны и ее покровительницы. И чего-чего ни
болтали! Болтовне способствовала и таинственность обстановки: оба дома, были
заперты наглухо; Лизавета Николаевна, как рассказывали, лежала в белой
горячке; то же утверждали и о Николае Всеволодовиче, с отвратительными
подробностями о выбитом будто бы зубе и о распухшей от флюса щеке его.
Говорили даже по уголкам, что у нас может быть будет убийство, что Ставрогин
не таков, чтобы снести такую обиду, и убьет Шатова, но таинственно, как в
корсиканской вендетте. Мысль эта нравилась; но большинство нашей светской
молодежи выслушивало все это с презрением и с видом самого
пренебрежительного равнодушия, разумеется, напускного. Вообще древняя
враждебность нашего общества к Николаю Всеволодовичу обозначилась ярко. Даже
солидные люди стремились обвинить его, хотя и сами не знали в чем. Шепотом
рассказывали, что будто бы он погубил честь Лизаветы Николаевны, и что между
ними была интрига в Швейцарии. Конечно осторожные люди сдерживались, но все
однако же слушали с аппетитом. Были и другие разговоры, но не общие, а
частные, редкие и почти закрытые, чрезвычайно странные и о существовании
которых я упоминаю лишь для предупреждения читателей, единственно в виду
дальнейших событий моего рассказа. Именно: говорили иные, хмуря брови и бог
знает на каком основании, что Николай Всеволодович имеет какое-то особенное
дело в нашей губернии, что он чрез графа К. вошел в Петербурге в какие-то
высшие отношения, что он даже, может быть, служит и чуть ли не снабжен от
кого-то какими-то поручениями. Когда очень уж солидные и сдержанные люди на
этот слух улыбались, благоразумно замечая, что человек, живущий скандалами и
начинающий у нас с флюса, не похож на чиновника, то им шепотом замечали, что
служит он не то чтоб оффициально, а так сказать конфиденциально, и что в
таком случае самою службой требуется, чтобы служащий как можно менее походил
на чиновника. Такое замечание производило эффект; у нас известно было, что
на земство нашей губернии смотрят в столице с некоторым особым вниманием.
Повторю, эти слухи только мелькнули и исчезли бесследно, до времени, при
первом появлении Николая Всеволодовича; но замечу, что причиной многих
слухов было отчасти несколько кратких, но злобных слов, неясно и отрывисто
произнесенных в клубе недавно возвратившимся из Петербурга отставным
капитаном гвардии Артемием Павловичем Гагановым, весьма крупным помещиком
нашей губернии и уезда, столичным светским человеком и сыном покойного Павла
Павловича Гаганова, того самого почтенного старшины, с которым Николай
Всеволодович имел, четыре слишком года тому назад, то необычайное по своей
грубости и внезапности столкновение, о котором я уже упоминал прежде, в
начале моего рассказа.
Всем тотчас же стало известно, что Юлия Михайловна сделала Варваре
Петровне чрезвычайный визит, и что у крыльца дома ей объявили, что "по
нездоровью не могут принять". Также и то, что дня через два после своего
визита Юлия Михайловна посылала узнать о здоровье Варвары Петровны
нарочного. Наконец принялась везде "защищать" Варвару Петровну, конечно лишь
в самом высшем смысле, то "есть по возможности в самом неопределенном. Все
же первоначальные торопливые намеки о воскресной истории выслушала строго и
холодно, так что в последующие дни, в ее присутствии, они уже не
возобновлялись. Таким образом и укрепилась везде мысль, что Юлии Михайловне
известна не только вся эта таинственная история, но и весь ее таинственный
смысл до мельчайших подробностей, и не как посторонней, а как соучастнице.
Замечу кстати, что она начала уже приобретать у нас, помаленьку, то высшее
влияние, которого так несомненно добивалась и жаждала, и уже начинала видеть
себя "окруженною". Часть общества признала за нею практический ум и такт...
но об этом после. Ее же покровительством объяснялись отчасти и весьма
быстрые успехи Петра Степановича в нашем обществе, - успехи, особенно
поразившие тогда Степана Трофимовича.
Мы с ним может быть и преувеличивали. Во-первых, Петр Степанович
перезнакомился почти мгновенно со всем городом, в первые же четыре дня после
своего появления. Появился он в воскресенье, а во вторник я уже встретил его
в коляске с Артемием Павловичем Гагановым, человеком гордым, раздражительным
и заносчивым, несмотря на всю его светскость, и с которым, по характеру его,
довольно трудно было ужиться. У губернатора Петр Степанович был тоже принят
прекрасно, до того, что тотчас же стал в положение близкого или так-сказать
обласканного молодого человека; обедал у Юлии Михайловны почти ежедневно.
Познакомился он с нею еще в Швейцарии, но в быстром успехе его в доме его
превосходительства действительно заключалось нечто любопытное. Все-таки он
слыл же когда-то заграничным революционером, правда ли, нет ли, участвовал в
каких-то заграничных изданиях и конгрессах, "что можно даже из газет
доказать", как злобно выразился мне при встрече Алеша Телятников, теперь,
увы, отставной чиновничек, а прежде тоже обласканный молодой человек в доме
12345678910...